Согласование стратегий - миф или реальность!

От характера ответа на этот вопрос, если в него вдуматься, зависит будущность цивилизации! И, ставя задачу глобального моделирования, я уже как бы предваряю положительный ответ на него. В самом деле, ведь цель, которую преследуют люди, строящие модели биосферы, создать средства для разработки такой стратегии развития человечества в условиях НТР, которая в максимальной степени соответствовала бы собственной «стратегии» природы. Нет ли тут противоречия в самой постановке вопроса? Ведь стратегия Разума определяется целями, то есть «видимым будущим» или «желаемым будущим». Природа же целей не знает, у нее все делается не «для того, чтобы...», а просто «потому, что...», ее поступки определяются не будущим, не целями, а произвольными причинами. Как можно согласовать наше «чтобы» с се (природой) «потому»?

Стратегия природы - прекрасная метафора, но ведь не метафорами создается наука... Поставленный вопрос это, по сути дела, одна из формулировок вечного вопроса разума к самому себе о своем месте в мире. И ответом на него всегда были не конечные «формулы», а сам уровень размышлений над ними, кардинальная идея, определяющая пути поиска ответа. Поэтому давайте и мы лишь поразмышляем над этим вопросом, исходя из современного уровня познания природы и из той идеи, которую мы обозначили в предыдущем разделе, - идеи самоорганизации.

Мы живем в чудесном, странном и невероятном, точнее термодинамически крайне маловероятном мире. Современной физикой доказано: в материальном мире властвует случайность - материя подвержена непредсказуемым случайным (стохастическим) изменениям (флуктуациям). Они определяют всю картину микроуровня. Их проявление мы регистрируем и на макроуровне. Так, например, интенсивность мутагенеза, то есть вероятность появления мутаций, а вместе с ними и новых свойств живого вещества, прямо зависит от температуры среды, от интенсивности движения молекул, носящего случайный характер.

Однако есть и другие, не связанные с микроуровнем источники стохастического поведения материи. К их числу относится, например, не так давно открытое американским ученым Лоренцом явление странного аттрактора, когда дальнейшее развитие какого-то процесса практически перестает определяться прошлыми состояниями. Иными словами, в таких далеко не редких ситуациях крайне малые воздействия (причины) могут иметь сколь угодно значительные последствия.

Свойства системы в условиях странного аттрактора оказываются неотличимыми от свойств стохастических систем, несмотря на то, что такая система может быть вполне детерминированной.

И вот здесь мы встречаем большую «малопонятность». В самом деле, если следовать логике, развиваемой в классической термодинамике, то мир, полный стохастических самопроизвольных движений, совершающихся или возможных, должен очень скоро превратиться в равномерный хаос, в котором, говоря словами автора «Алиса в стране чудес», все становится «строго как попало». А наш мир вопреки, казалось бы, термодинамической «очевидности» довольно сильно упорядочен и, более того, продолжает развиваться и усложняться. Возникают все новые, более сложные и «современные» формы организации материи.

Этот процесс слишком универсален, чтобы считать его случайностью, выигрышем в термодинамической лотерее. Очевидно, что он - проявление достаточно общих закономерностей. Какие-то универсальные механизмы - законы - - преобразуют хаотическое движение материи в направленную эволюцию от простого к сложному. Иными словами, у природы существует какая-то направленность к будущему.

Эта мысль, конечно, не нова. Она встречалась еще у Аристотеля. И не только у него, но и много раньше - в самых разных мифологических системах, например. Новое, что вносят современные представления о самоорганизации материи, - это поиски источников подобной ориентации эволюционного процесса не вне пределов мира вещественного, а в самой материи, в механизмах ее движения.

Мы еще очень многого не знаем, да и путь, пройденный наукой, еще достаточно короток, чтобы достичь сокровенного. Тем не менее мы уже о многом можем догадываться и даже говорить. Попробуем ответить сначала на самый «простой вопрос». Какие же свойства материи и механизмы способны в принципе обеспечить движущейся материи подобную направленность?

Я думаю, что ответ на этот вопрос в какой-то степени уже содержится в учении Дарвина. Во всяком случае, им уже был выработан язык, с помощью которого можно описать основное течение мирового синергетического процесса. Три основных ключевых слова этого языка еще в прошлом веке были произнесены Дарвином - изменчивость, наследственность, отбор!

Конечно, сегодня мы представляем себе процессы эволюции (развития) гораздо шире и глубже, чем это могло быть во времена Дарвина. Поэтому эти три фундаментальных понятия приобретают для нас иное, более глубокое содержание.

Об изменчивости в самом общем виде мы уже говорили, когда речь шла о стохастических движениях материи. Однако стохастика вовсе не означает непредсказуемого хаоса. Ведь столь же очевидно и то, что прошлые состояния материальной системы в той или иной степени предопределяют ее будущее, воздействуют, влияют на его характер, а какие-то особенности (характеристики) системы и вовсе сохраняются, какими бы ни были случайные воздействия.

Сами изменения, раз совершившись, тоже могут закрепиться и сохраниться, как, например, мутации в живых организмах. Все это в самом общем виде мы и называем наследственностью. Значит, наследственность проявляется в той или иной форме и в мире живого и неживого вещества.

Взаимодействие наследственности и изменчивости порождает сложные коллизии. Определенные объективные причины - законы - делают одни изменения невозможными, другие - маловероятными, третьи - по большей части короткоживущими, а какие-то - их меньшинство - позволяют сохраниться и закрепиться.

Существование таких законов тоже несомненно - не будь их, мы жили бы в совершенно неупорядоченном и абсолютно непредсказуемом мире. Действие этих законов, принципов и реализуется в последнем элементе дарвиновской триады - в отборе.

Теперь достаточно предположить, что среди множества механизмов отбора существуют такие, под действием которых с большой вероятностью закрепляются те изменения, что повышают организованность, сложность системы, и направленность эволюции получит объяснение как результат определенных «предпочтительных выборов», косвенно осуществляемых природой. Тогда метафора «стратегия природы», ее цели обретают вполне реальное содержание, не противоречащее постулатам естествознания материалистического миропонимания.

Попробуем под этим углом зрения взглянуть на систему принципов и механизмов отбора, действующих в природе и обществе.

Все, что происходит в мире, - действие всех природных и социальных законов - можно представить как постоянный отбор: из мыслимого - мысленно допустимого, выбирается возможное. Этот отбор осуществляют и законы Ньютона, и внутривидовая конкуренция у животных, и основные балансовые соотношения экономики... Так что во всех динамических системах совершается непрерывный отбор. И - совсем как у людей - далеко не в каждом случае конкретный результат «выбора» может быть предсказан заранее.

Для достаточно детальной классификации, а тем более описания механизмов, определяющих такой «выбор», время еще не настало. Такая классификация была бы равносильна полному описанию всех процессов, протекающих в природе, и наук, которые их изучают. Но два типа механизмов я считаю необходимым выделить. Об этом я уже кое-что говорил в предыдущих главах этой книги.

Первый класс таких механизмов можно условно назвать механизмами адаптационного типа. К их числу относятся, например, дарвиновские механизмы естественного отбора. Под действием таких механизмов система не может быстро приобрести какие-либо принципиально новые, неожиданные свойства. Они рождают медленные изменения. Поэтому результаты действия этих механизмов могут быть с большой точностью предсказаны и спрогнозированы (пример - селекционная деятельность агронома, создающего новые сорта злаков, обладающих заданными свойствами).

Другой тип механизмов уже совершенно иной природы. Под их действием происходит не медленное накопление изменений, а стремительная перестройка. Такие перестройки в системе происходят в тех случаях, когда нагрузки на систему начинают превосходить некоторый порог. Тогда ее старое состояние теряет устойчивость и система как бы выходит на пересечение нескольких каналов эволюционного развития, ибо в этом случае допустимой оказывается целая совокупность новых состояний. В математике такие точки ветвления, потери однозначности траекторий развития, как мы уже говорили, называются точками бифуркации, а сами механизмы, выводящие систему в состояния, характерные потерей однозначности путей продолжения развития, мы будем называть бифуркационными. (После работ французского философа Рене Тома возникла новая дисциплина - «теория катастроф». Если использовать ее терминологию, то бифуркационные механизмы можно называть катастрофическими.)

Какой из возможных «каналов эволюции» выберет система, по какой траектории пойдет ее развитие после точки бифуркации - предсказать заранее нельзя. Это обстоятельство носит принципиальный характер, поскольку выбор траектории развития будет зависеть от случайных воздействий на систему, которые могут быть и очень малыми, но в силу природной «изменчивости» всегда присутствуют. Можно лишь утверждать, что какой бы вариант развития ни оказался выбранным, системе все равно придется подчиняться некоторому «своду законов» природы, выстроенному в жесткой иерархической последовательности.

Начинают эту иерархию законы сохранения вещества, энергии, количества движения..., которое никому не дано нарушать. Но оказалось, что эти законы обладают удивительной особенностью. Они допускают вариационную трактовку. Это означает, что они могут быть сформулированы в терминах минимизации некоторой величины. Например, при любом перемещении физической частицы в пространстве и любом изменении физической величины во времени законы сохранения как бы выбирают самую экономную траекторию. Так, известный закон о равенстве углов падения и отражения светового луча можно было бы при желании сформулировать следующим образом: луч света должен отразиться от поверхности таким образом, чтобы общая длина пути, которую ему предстоит пройти, оказалась в конечном счете минимальной. Законы Ньютона, как это показал впервые еще в XVIII веке французский ученый Мопертьюи, также допускают вариационную формулировку.

Вариационные принципы (они были установлены сначала в механике, затем в электродинамике и т. д.) доставили много хлопот не только математикам и физикам, которые их открыли, но и всем естествоиспытателям и особенно философам. Существование вариационных принципов создает представление о том, что в природе существует некая «высшая целесообразность», а физическая части-па, начиная свое движение, как бы уже заранее сообразуется с конечным результатом.

Есть от чего прийти в смятение! Добрую сотню лет вокруг вариационных принципов кипели страсти, пока математики не показали, что такая «разумность» законов механики не связана с какой-то специфической, извне заданной разумностью природы, а неизбежно вытекает из законов сохранения. Более того, можно показать, что живи мы в другом мире, с другими законами сохранения, всегда можно было бы определить такие величины, для которых реальные движения доставляют минимальные значения.

Следовательно, достаточно наиболее общего и очевидного закона материального мира - ничего не возникает из ничего и не пропадает в никуда, - чтобы заранее заставить природу делать «разумный» и «целенаправленный» выбор. И, значит, между ее «фильтрами отбора» и нашими «критериями выбора» нет такой уж непреодолимой пропасти.

Не правда ли, метафора «стратегия природы» оказывается все более точной и содержательной? Это следствие Солее глубокого понимания законов того мира, в котором мы живем.

Но для объяснения развития мира, его непрерывного усложнения, того, что мы называем самоорганизацией материи, законов сохранения и других принципов отбора, установленных физикой (например, второй закон термодинамики, который не следует из законов сохранения), недостаточно. Нужен еще хотя бы один - такой, который давал бы более сложным системам известные «преимущества» перед более простыми.

Современное естествознание все больше обращает внимание на эмпирический принцип «минимума диссипации энергии».

Суть его в том, что из множества возможных состояний или движений системы, равно соответствующих фундаментальным законам природы, реализуется то, при котором рассеивание энергии системой (или, что то же самое, рост ее энтропии) минимально. Таким образом, этот принцип замыкает иерархическую схему принципов, определяющих движение косной материи.

Похожий принцип был сформулирован в 1931 году Л. Онсагером применительно к задачам неравновесной термодинамики и в 1946 году И. Р. Пригожиным. Эти принципы получили строгое обоснование лишь для некоторого достаточно узкого класса явлений. Говоря, что тот или иной принцип обоснован, я имею в виду возможность вывести из него законы сохранения или другие обоснованные принципы, и обратно - из законов сохранения как следствие получить изучаемый принцип.

Выходит, что принцип Онсагера - Пригожина является следствием законов сохранения физики для некоторого класса задач неравновесной термодинамики (о соотношении принципов Онсагера - Пригожина и принципа минимума диссипации см. в книге: Моисеев Н. Н. Алгоритмы развития. М., «Наука», 1987).

Что касается принципа минимума диссипации, то он не только не обоснован, но я думаю, что его, быть может, и нельзя обосновать математически - это эмпирическое обобщение, поскольку примеров, ему противоречащих, я не знаю, то есть это независимый принцип.

Мне хочется думать, что принцип минимума диссипации - всего лишь частный случай другого, значительно более общего принципа, справедливого и для живого вещества, который можно было бы назвать принципом экономии энтропии. Попробую сформулировать его в следующей форме.

Если в данных условиях возможно существование нескольких форм организации материи и ее движения, не противоречащих законам сохранения и другим принципам отбора, то реализуется, точнее, наибольшие шансы на сохранение стабильности и последующее развитие имеет именно та форма организации, которая позволяет утилизировать внешнюю энергию и материю в наибольших количествах и наиболее эффективно.

Этот принцип нельзя доказать, то есть вывести из каких-либо других постулатов или уравнений. Но с позиции естествознания можно, по крайней мере, объяснить механизм его действия и даже, если угодно, необходимость его существования.

Вспомним, с чего началось наше рассуждение - с невероятности существования нашего мира - устойчивого, хорошо организованного, непрерывно усложняющегося, несмотря на действие второго начала термодинамики. Вероятно, мы не ощущаем «термодинамического хаоса» нашего мира по той же причине, по которой не замечаем, например, одно из наиболее очевидных проявлений этого хаоса - броуновское движение, порожденное хаотическим движением молекул: большая часть хаотических движений настолько эфемерна, что наблюдатель из макромира просто не успевает заметить - они гасят друг друга.

Острова стабильности, которые только и доступный нашему восприятию, могут существовать лишь за счет притока внешней энергии (и материи). Это следует из второго начала термодинамики. Естественно, что те системы, которые способны поглощать энергию эффективнее, они получают определенное «преимущество» в «гармонизации хаоса». А это, как правило, более сложно организованные системы.

Так что постоянное повышение организованности - важнейший элемент «стратегии природы», важнейший критерий ее выборов. Вот почему я считаю, что уже сейчас можно предположить, что принцип экономии энтропии как бы замыкает «свод законов» природы, управляющих отбором: он «выбирает» из тех возможностей, из тех траекторий развития, которые согласны остальным законам природы, то есть следуют им, тот (или те) путь развития, те формы организации, которые обеспечивают минимальный рост энтропии. То есть он несет ответственность за направленность эволюции.

Примечание. Я хочу еще раз подчеркнуть, что принцип минимума диссипации не более чем гипотеза, необходимая для выбора определенной формы состояния вещества в тех случаях, когда целое множество состояний может быть допущено законами физики. Этот принцип использовался для изучения стационарных течений суспензий и вторичных течений, возникающих после потери устойчивости. Подобные соображения применялись и во многих других прикладных работах, и всякий раз они давали результаты, совпадающие с опытными данными.

Однако говорить о такой раз и навсегда заданной иерархии принципов отбора можно лишь тогда, когда речь идет о неживой природе - о косном веществе по терминологии В. И. Вернадского, В живой природе все гораздо сложнее. Конечно, эта иерархия в той или иной степени сохраняется и там, и законы физики ничто живое переступить не может. Но она, иерархия, уже далеко не исчерпывает всех возможных вариантов развития. Одни и те же законы природы допускают, например, бесконечное разнообразие видов и бесконечное разнообразие поведенческих реакций для особи каждого вида.

Переход на новый уровень организации, переход от косного к живому веществу сопровождается и появлением новых принципов отбора - это фундаментальный факт. Природе приходится наделять живое существо естественным стремлением сохранить свою стабильность, свой гомеостазис, целостность. Это, по существу, целая совокупность условий и требований, относительное значение которых меняется от ситуации к ситуации.

Живому веществу присущи отрицательные обратные связи, компенсирующие внешние возмущения: нечто подобное закону Ле-Шателье в неживой природе. Но отличие здесь принципиальное: закон Ле-Шателье - это следствие законов сохранения, то есть законов физики и химии, а обратные связи, обеспечивающие стабильность живого существа, невыводимы из законов сохранения, не являются их следствием.

Появление обратных связей у живого вещества по прежнему являет собой тайну за семью печатями -самая сокровенная ее тайна!

Итак, на новом уровне организация материи - на уровне живого вещества - исчезает жесткая иерархия приоритетов. Замыкают «свод законов» теперь два несовпадающих принципа - принцип гомеостазиса, требующий системы отрицательных обратных связей и принцип минимума роста энтропии, реализация которого на уровне живой материи нуждается в положительных обратных связях.

Всякое живое существо, всякий вид, популяция как бы отыскивают сами для себя оптимальную систему приоритетов, «решают», на какую из своих функций надо делать ставку в первую очередь. А уж естественный отбор - важнейший из «фильтров», действующих на уровне биоты, - сам отсекает тех, кто хуже «просчитал» свои приоритеты и оказался хуже приспособленным к среде и конкретной обстановке. И хотя в отличие от физической частицы живая система не обязана реализовать траекторию, доставляющую минимальное значение принципу Гамильтона, например, когда ее шансы на сохранение гомеостазиса резко уменьшаются по мере того, как она от такой оптимальной траектории отклоняется, только поди знай, где тут оптимум - ведь критериев много, может быть, даже бесконечно много и некоторые прямо противоречат друг другу! Да и относительная важность их все время меняется.

В этих условиях для поддержания гомеостазиса жизненно важным условием становится информация (а следовательно, и память!) - то есть возможность менять свое состояние не непосредственно под действием каких-то физико-химических процессов, как «меняется», например, скала от землетрясения или лес от пожара, не только под влиянием прошедшего, а с опережением, уже от одного приближения этих опасных или желательных воздействий!

Так, в живой природе становится решающим фактором еще один, важнейший для нас принцип отбора - обратные связи!

Еще один принцип отбора в природе - обратная связь

До поры до времени такие связи, например, условные рефлексы, определяющие, в частности, специализацию живого существа, справляются с задачами «просчета» приоритетов и приспособления к среде. Но даже в условиях относительной стабильности внешней среды существуют какие-то пределы, за которыми от дальнейшей специализации может быть больше вреда, чем пользы: виды, очень хорошо приспособленные к данным конкретным условиям, могут просто исчезнуть даже при незначительном изменении этих условий.

И вот наступает момент, когда механизмы адаптационного типа не могут больше обеспечивать дальнейшую «оптимизацию», сохранять необходимый уровень гармонии между организмом и остальной природой. Она, как опытный вычислитель, обнаруживший, что последовательный перебор больше не повышает точности решения, включает свой аналог метода Монте-Карло - бифуркационные механизмы. Их последствия непредсказуемы и, вероятно, чаще всего гибельны для данной популяции или вида. Но природа за ценой не стоит - достаточно и того, что в некоторых случаях, может быть, чрезвычайно трудных, появляются новые, более совершенные и более высокоорганизованные виды.

Я употребил слово «выигрыш». Оно, наверное, резануло слух читателя, и он, может быть, подумал, что это оговорка. Действительно ли гиппопотам что-то выиграл по сравнению с амебой? Что это - позиция или метафора?

Это очень непростой вопрос. Я говорил, так сказать, с точки зрения природы. Если принцип минимума диссипации энергии действительно универсален, если обусловленное им усложнение (цефализация), повышение организованности, борьба с термодинамическим хаосом, словом, то, что мы называем развитием, действительно присуще природе, то тогда для природы любой прорыв в новое _ безусловный выигрыш, новый шаг в реализации ее стратегии, в использовании запаса организационных форм, потенциально присущих нашему миру. Ну а для самих «усложняющихся»?

Тут вопрос сложный, может быть, даже неправомерный. В природе происходит непрерывный процесс роста разнообразия. Его иногда называют законом дивергенции от французского слова «divergense» - расхождение. Но это не самостоятельный закон - он следствие изменчивости, присущей природе, и возникает в результате действия механизмов развития и, главным образом, бифуркационных.

Уважаемый читатель, я часто употребляю слово - если: если это не так, то... Иначе я не могу. Ведь я раскрываю ту схему, ту позицию, которая складывалась у меня в течение многих лет, - это мое видение мира. Оно мне кажется совершенно очевидным, и тем не менее я знаю умнейших и достойнейших людей, которые по-другому видят наш грешный мир. И я, как исследователь, не могу не допустить возможность того, что где-то в моих исходных посылках кроется ошибка или неточность, полностью перестраивающая всю нарисованную картину, вот почему я и говорю - если.

Но вернемся к обсуждению предлагаемой позиции. Из всего сказанного выше следует, что развитие - следствие отбора. И уже из одного этого понятно, что развитие живых систем, отдельных организмов, популяций, видов происходит не от хорошей жизни. С этой точки зрения в лучшем положении, может быть, окажутся как раз те, кто сумел «отсидеться» вне дальнейшего развития, например термиты, так хорошо приспособившиеся к раннему мезозою, что и сейчас в своих термитниках сохранили климатические условия, которые существовали на нашей планете 300 - 400 миллионов лет назад. А те, кто «выбрал развитие»?.. С ними сложнее.

Мы уже говорили, что критерии, по которым происходит отбор в живой природе, во многом противоречивы. Противоречий там действительно много. Но самое общее, радикальное, как мне кажется, следующее. С одной стороны - законы эволюции заставляют живые системы постоянно стремиться к более эффективному использованию внешней энергии: переходить к кислородному дыханию, к активному поиску пищи и т. д. И те, кто добивается этого, получают дополнительные и весьма значительные шансы в межвидовой конкуренции. Но, с другой стороны, чем сложнее система, чем больше у нее параметров, тем больше она подвержена случайностям, тем больше у нее поводов неверно «просчитать приоритеты», ошибиться. Или же оказаться в точке бифуркации. А мы уже говорили, что бифуркация - это не только «шаг в светлое будущее», но и огромный риск вообще «выйти из игры». И системе, уж очень дорожащей своим гомеостазисом, устойчивостью, сохранением своего status quo, лучше подальше держаться от любых усложнений! Бог с ними, с преимуществами, - прямо как у людей!

Если в эволюционной игре кто-то и выигрывает, так это те виды, кто сумел добиться оптимального в данных условиях компромисса между обоими критериями, обеими тенденциями! А правил для такого компромисса нет. Все решает отбор. Отсюда и потрясающая драматичность всех процессов эволюции живой материи,

Вот вам пример. Первые из биологических образований (или одни из первых - чтобы не навлечь гнева биологов), которые мы можем отнести к категории живых существ, были прокариоты, овладевшие искусством фотосинтеза, то есть способностью создавать свою биомассу за счет энергии Солнца. Они были бессмертны - их существование и жизнедеятельность могли быть вечны! Их можно было, конечно, разрушить, уничтожить, как любой предмет, но опять же, как любой безжизненный предмет, естественной смерти они не знали. Внутри их организмов не было естественных причин окончания жизнедеятельности. Да и разрушить их было непросто. Свой гомеостазис они сумели сохранять просто на диво! Жившие в почти кипящем океане, в крайне нестабильной среде, при высочайшем уровне естественной радиации и интенсивности ультрафиолета - озонового слоя тогда еще не было, - они, вероятно, были самыми жизнестойкими из когда-либо существовавших в природе видов. Может быть, среди тех сине-зеленых водорослей, которые столь активно «осваивают» наши волжские и днепровские водохранилища, сохранились отдельные организмы, жившие на Земле более трех миллиардов лет назад.

И все же будущее принадлежало не им. Когда прокариоты наполнили газовую оболочку Земли достаточным количеством свободного кислорода, появились эукариоты. Благодаря кислородному дыханию, которым овладели эукариоты, они смогли куда более эффективно использовать солнечную энергию и гораздо быстрее развиваться. Но заплатили они за свое преимущество чудовищную цену - они расстались с бессмертием.

А для эволюции, для «стратегии природы» это и был тот самый выигрыш, о котором я говорил. Потеря бессмертия открыла перед жизнью новые и совершенно невиданные возможности совершенствования видов и стремительный рост их разнообразия.

Качественно усовершенствовался механизм памяти. Сначала основной и почти единственной формой памяти на протяжении первых миллиардов лет существования земной жизни был генетический код. В отличие от бесконечно долгого индивидуального существования он обеспечивал необходимую для развития изменчивость, но вместе с тем сохранял и признаки, полученные организмом в процессе мутагенеза, - признаки, позволившие ему выжить, приспособиться к окружающей среде, усовершенствовать свою организацию.

Вот другой пример тех самых обратных связей, о которых мы уже говорили. Информационные механизмы отбора, дав развитию невиданные возможности, позволившие переходить на качественно новые уровни адаптации, одновременно обрекли живые системы на вечную неустойчивость - потребовалось непрерывное совершенствование системы обратных связей, приведшее в конце концов к появлению нервной системы, а затем и высшей нервной деятельности. Схема этого развития представляется в следующем виде.

Однажды, когда «выяснилось», что и обычных, как говорят в теории управления, рефлекторных обратных связей стало недостаточно для дальнейшего развития, тогда животные «научились» просматривать сразу несколько путей адаптации, приспособления к обстановке, перебирать варианты, сравнивать их между собой и, наконец, «догадываться». Эта способность начинает проявляться уже у многих птиц и высших животных.

«Система управления» жизнью, организмами и их сообществами бесконечно усложнилась. Появилась способность предвидеть результаты действий, строить поведение не как цепочку однозначных реакций на внешние раздражители, а как определенную программу - вспомните, как планомерно развертывается охота стаи волков, например. В развитом виде эта способность выросла в умение соотносить друг с другом фрагменты информации, сопоставлять разные типы ситуаций, переносить представления и ожидания с одного класса объектов на другие.

Информация, потеряв жесткую, как в случае условного рефлекса, связь с конкретным действием и став, казалось бы, бесцельной, начала заготавливаться впрок. Это открыло колоссальное поле новых возможностей качественно повысить использование и роль информации в жизни и развитии живых существ.

Все подобные процессы сопровождались появлением новых форм памяти, связанных, в частности, с обучением. Простейшая его