Степь

Если взглянуть на Землю откуда-нибудь из Космоса, ну, скажем, с Марса, она будет выглядеть, как раскрашенный детский волчок. Наверху, рядом с осью волчка, белый купол полярных льдов, чуть ниже их - бурая полоса тундры, еще ниже - темная зелень лесов, потом пойдет бледно-зеленая полоска лугов, затем - серебристо-серая степная полоса, желтая кайма пустынь и - снова степное серебро, изумруд лесов, только вместо бурой тундры - сапфир океанов, и в самом низу - алмазные грани Антарктики.

Но это так видно, пока наш волчок быстро вращается. Если же его остановить, вид сразу изменится. Белые полярные купола, конечно, останутся, останутся и бурая, и сапфировая, и зеленая полосы. А вот то, что мы принимали за сплошную серебристую, окажется в виде разорванных пятен. Степи предпочитают жить в самой глубине континентов. Как истые неженки прячутся они здесь и от морозного дыхания полюсов, и от экваториального зноя, а главное от излишней, на их взгляд, влаги морей и океанов. Но неженками их можно назвать, только если смотришь с Марса - не зная, не принимая во внимание жесткости земных внутриконтинентальных климатических условий.

И потому, для того чтобы хотя бы в общих чертах понять, что представляют собою степные биогеоценозы и экосистемы, давайте-ка лучше с небес спустимся на землю.

А условия для жизни растений и животных в степях подчас не только жесткие, но и прямо-таки жестокие. Зимой температура нередко падает до -50° при толщине снежного покрова в 4-5 сантиметров, а летом почва раскаляется до тех же 50°, но уже жары. Но мороз и зной еще полбеды, беда в том, что ни снегами, ни дождями климат степи отнюдь не балует. Вон в лесах Сибири и Русского Севера термометр, бывает, опускается гораздо ниже 50 градусной отметки. Но там растения да и животные тоже надежно укрыты толстенным, в полтора-два метра, пуховым снежным одеялом. Только стволы деревьев покряхтывают в лютую стужу. Покряхтывают, но выдерживают очень низкие, до - 70°, температуры. Но вот когда снежочка чуть-чуть, когда гуляет по просторам пронизывающий все и вся морозный ветер, а почва промерзает насквозь, вот тогда удержать жизнь очень трудно.

Да и летняя жара вовсе не страшна для жизни, если есть достаточно влаги. И среднемесячные и абсолютные максимальные температуры в тех же тропиках гораздо выше, чем в степных зонах, а, посмотрите, как буйно и пышно развивается там и растительность и животный мир. Но вот когда тебе на все про все отпускается за лето 20-30 сантиметров дождевой влаги и росы, хочешь пей одним глотком, хочешь растягивай по 2-3 миллиметра на день, вот тогда жаркое небо с овчинку покажется!

Но и в этих экстремальных условиях существует - развивается, цветет, продолжается в потомках - жизнь. Да еще какая многообразная жизнь!

«В середине апреля помятая физиономия степи, только что очнувшейся от зимнего сна, покрыта тускловатыми лиловыми пятнами прострела. Через одну-две недели степь оживляется и начинает играть золотистыми и голубыми искрами адонисов и гиацинтов. В середине мая она бледнеет. Эту бледность придают ей белые соцветия чины и ветреницы. В июне наступает самая красочная пора в жизни северной степи. Ее нежно-зеленое лоно, еще покрытое незабудковым туманом весенних воспоминаний, увенчивается вызывающе яркими желтыми уборами крестовника, козлобородника, лютиков и первыми предвестниками зрелости - серебристыми плюмажами ковыля. Позднее степь еще и еще раз то белеет от клевера, нивяника, таволги, то синеет от колокольчиков, то розовеет от эспарцета. С середины июля словно уставшая от цветовых эмоций северная красавица тускнеет и только в конце этого самого теплого месяца в году последним криком отчаяния по уходящему лету взрывается багровым пламенем соцветий чемерицы. В августе и сентябре цветущих растений почти нет. Поблекшей, пригнувшейся к земле и затаившейся уходит северная степь в зиму» (Мордкович В, Г, Степные экосистемы. Новосибирск, 1982. ), - так поэтически-восторженно воспевает степь в своей в общем-то строго написанной книге сотрудник лаборатории биогеоценологии Сибирского отделения АН СССР В. Г. Мордкович.

Правда, в данном случае он говорит о северном биогеоценозе луговых степей, весьма далеких от тех экстремальных условий, о которых мы рассказали выше. Здесь еще чувствуется умиротворяющее дыхание леса: зимы не такие жестокие, лето не такое палящее, а главное осадков в полтора-два раза больше, да и подпочвенные грунтовые воды ближе к поверхности.

И снова нам, надвинув забрало биогеоценологии и взяв наперевес копье эмоций, придется бросить вызов тем, кто по традиции считает лес и степь смертельными врагами, извечно ведущими беспощадную схватку.

Нет, нет и нет. Ни лес не покушается на степные просторы, ни степь не теснит лесов. Их мирное сосуществование вполне наглядно доказано биогеоценозом лесостепи и саванны, где деревья и большие рощи мирно уживаются со степными травами, располагающимися на обширных пространствах. Уживаются столько же, если не больше тысячелетий, сколько существуют степи на Земле.

Сомнительно и бытующее предположение, что если бы не засушливость климата в степных зонах, лес давным-давно бы «съел» степи. Мы знаем, что лес носит свой климат с собою - аккумулируя осадки, выкачивая мощной корневой системой воду недр, затеняя высокой и густой кроной почву от перегрева и испарений, деревья создают даже в самых засушливых областях вполне приемлемые для своей жизни условия. И если бы действительно в природе существовала экспансия лесов, они бы за десятки тысяч лет не оставили о степях и воспоминаний.

Не менее нелепо предположение и о степной экспансии. Даже в засушливых степях казахстанского Приишимья существуют значительные лесные массивы (о чем, кстати, сторонники гипотезы о климатическом факторе сдерживания распространения лесной растительности старательно забывают). И ни тот, ни иной биогеоценоз не покушается ни на территорию, ни на суверенитет другого.

Словом - степь органичное, полноценное и равноправное естественное образование, ничуть не менее необходимое Природе, чем лес. Нет у нее комплекса неполноценности, а поэтому и экспансионистских планов она не лелеет.

Вот зачем она необходима Природе, сказать трудно. Разве для того, чтобы приучить человека в поте лица добывать хлеб свой, да дать ему надежного и трудолюбивого помощника - лошадь? Но это слишком уж «антропное» предположение похоже на уверенность ребенка, что бабушка существует для того, чтобы приносить ему конфеты.

Не ясно и само происхождение степей. Американские экологи, например, склонны считать, что «исходные прерии Огайо, Индианы и Иллинойса были «пирогенными климаксами» (Одум Ю. Основы экологии. М., 1975, с. 473. ), т. е. возникли в результате постоянных пожаров, которые не давали возможности расти деревьям и кустарникам и позволяли жить ежегодно возобновляющимся травам. Но пожары в естественных условиях чрезвычайно редки, а индейцы, до прихода белых на американский континент, оказывали на природу прерий слишком незначительное антропогенное влияние. Выжечь подчистую обширнейшие степные пространства они попросту не могли. Да и делать им это было ни к чему: не дети же, что балуются со спичками на сеновале, не понимая, чем это грозит. А индейцам в прериях пожары грозили прежде всего голодом - если не уничтожая, то уже во всяком случае отгоняя на сотни и сотни километров бизонов и других животных - основной источник питания индейцев. Ну, а кроме того, евроазиатские степи, южноамериканская пампа и другие виды существуют без всяких пожаров и прочих случайных причин.

Более стройна и строга концепция влияния мощных климатических факторов на образование степных зон. Она учитывает влияние на климат множества значительных постоянных природных явлений: устойчивых центров высокого и низкого атмосферного давления и связанных с ними направлений господствующих ветров, уровня солнечной радиации и ее длительности, градиента континентально-сти - удаленности от влажной теплоты океанических вод и других геофизических причин. Однако и эта концепция объясняет скорее факт разделения степного единства на отдельные экосистемы и биогеоценозы, чем проясняет вопрос возникновения степей в природе.

Удивительно и замечательно то, что где бы, на каком бы континенте ни находились степи - в Австралии или Евразии, в Африке или Америке, - все они схожи и по ландшафту, и по стандартному набору составляющих экосистемы - луговых, настоящих, засушливых и сухих степей, и даже, при всем различии видов трав на разных континентах, растительность так поразительно схожа, что, пожалуй, тувинец вполне может почувствовать себя как дома в пампе, а индеец в австралийском даунленде.

Луговая степь, описание которой мы уже приводили, с точки зрения специалистов по степям, вовсе не является настоящей степью. Впрочем и то, что они именуют настоящей, по их мнению, тоже еще не настоящая степь: уж очень много еще, считают они, встречается в ней мезофитов - растений, любящих умеренную влажность. Только при виде засушливых степей душа фанатично влюбленного в степи специалиста приходит в неистовый восторг.

Засушливая степь «характеризуется заметным уменьшением доли участия в степном травостое влаголюбивого разнотравья. Оно образует фон лишь ранней весной в апреле-мае, пользуясь тем достатком влаги, который оставила после себя прослезившаяся зима. В эти дни засушливая степь еще может тягаться по красочности с луговой и настоящей. Она усеяна цветами прострела, ирисов, оносмы, ветреницы, адониса. Чуть позднее цветут шалфей, зопник, вероника и ряд других представителей разнотравья. Однако уже в середине июля они полностью уступают степную сцену ксерофитным дерновинным злакам. Их количество в составе травостоя по сравнению с настоящими, а тем более с луговыми степями возрастает в несколько раз. Важные позиции в засушливой степи занимают украинский ковыль на Восточно-Европейской равнине, ковыль Коржинского и тырса в азиатской части континента. С ковылями соперничают типчак и тонконог. Появляется ксеро-фильное разнотравье из сложноцветных и маревых. Особенно настойчиво укореняются полыни, грудницы, лапчатки, обладающие глубоко проникающей корневой системой с мощным утолщенным центральным стержнем. Он играет, с одной стороны, роль мощного насоса для подъема влаги с больших глубин, а с другой - сам способен удерживать большие количества дефицитной влаги в своих тканях» (Мордкович В. Г. Цит. соч., с. 34. ).

Чем дальше от влажного дыхания леса, океана и морей, чем суше становится климат и почва, тем беднее видовой состав растительности, да и сами травы все реже и реже заполняют пространства земли. Вот засушливую сменяет сухая степь, где нет уже места влаголюбивым мезофитам лугов, да и засухоустойчивые ксерофитные злаки угнетены, прижаты сухим палящим зноем к почве: так им легче сохранить драгоценную влагу. «Характерный элемент растительного покрова сухих степей - так называемое седое распластанное разнотравье. Листья этих растений образуют широкую розетку, тесно прижатую к земле. Бесстебельная лапчатка, холодная полынь, гвоздички, степные вероники, кермеки покрыты густым мехом пушистых волосков, защищающих листья от излишнего испарения дефицитной влаги. Ковыли, гордо развевающие серебристые султаны в засушливых степях, здесь сокращаются до низкорослых ковылков, жмутся к земле и типчаки с тонконогами. В противовес лесу, лугам, даже засушливым степям, где каждый миллиметр почвы ценится на вес жизни, где стоит чуть замешкаться одному растению, как его место займет другое - не зевай!- в сухих, а особенно опустынепиых степях свободной жилплощади более чем достаточно. Столетиями растут отдельными островками на одном и том же месте травы, имея вокруг себя голую, не заселенную никем и ничем, землю. До половины, а в опустьшенной степи и до двух третей земли не занято. Селись, не хочу! Не хотят. Не могут. Тут не до экспансии - лишь бы выжить самим, подготовить под собой почву для потомков. И сделать это надо в кратчайшее время.

Как-то ехал один из нас по казахстанской степи в конце апреля. Впрочем, «ехал» не то слово - наш вездеход буквально плыл прямо по степи среди необозримых просторов, сплошь залитых водою «прослезившейся зимы» (Мордкович В. Г. Цит. соч., с. 35.).

Воды было немного, всего-то на добрую пядь, но разлившись по ровной, как пол, степной поверхности, она создавала впечатление неоглядного, на сотни километров протянувшегося во все стороны спокойного и глубокого озера. Даже тундра с ее избыточной влагой весеннего половодья выглядит куда жизненнее: там хоть холмы и увалы вздымаются над водою, выглядывает кружево веток карликовых березок, по взгоркам шныряют лемминги, песцы, куропатки, а то и полярная сова торчит неподвижным, но вполне живым кульком. Здесь же наблюдалась полнейшая безжизненность, только косые волны в кильватере нашего вездехода расходились широко в стороны, нарушая зеркальную гладь.

Так и осталась бы в памяти степь как безжизненная пустыня, если бы в тот раз не довелось вернуться по той же дороге недели через две. Это было совсем новое, незнакомое место: в удивительно прозрачном воздухе во весь окоем расстилался нежно-изумрудный пышный ковер. Высоко в небе медленно, лениво кружила большая птица - коршун, а может быть, беркут, издалека без бинокля не разберешь. А на большом, диаметром метров в двадцать, приплюснутом пригорке, возведенном сотнями поколений сурков среди плоской степной поверхности, столбом возвышался толстый страж, зорко посматривая и в округе и в небо. Чуть появится опасность - резкий свист оповестит все население сурчиной большой колонии: «Прячься!», и сам страж с поразительным проворством нырнет в нору. Тот, кого тревожный сигнал застает далеко от норы (хотя ни сурки, ни суслики далеко от нор своих в общем-то не отходят), мгновенно распластывается на земле и замирает: даже зорчайшим глазам орла не различить на бурой почве бурую шкурку вжавшегося в землю зверька. А если к норам приближается лиса или корсак, сурки, суслики да и другие грызуны-норники, спешно затыкают основные ходы земляными пробками. Побродит-побродит лисичка, принюхиваясь, не несет ли из какого хода вкусным сурчиным духом, ничего не принюхает, а раскапывать наобум себе дороже станет, да и уйдет не солоно хлебавши в надежде где-нибудь застать врасплох свой обед.

Взмыл в воздух и завис, затрепетал, как подвешенная на резинке игрушечная птичка с крыльями на пружинках, степной жаворонок, залился нескончаемой однообразной и чарующей - так бы и слушал часами! - трелью. Мелкими перебежками, словно солдат под шквальным огнем противника, пригибаясь к земле, спешит по своим делам перепелка. А далеко-далеко, у самого края земли, будто паря над низкими травами, бежит на длинных и сильных ногах дрофа.

Окунувшись в этот полный жизни и движений мир, как-то забываешь, что это сухая степь. Но пройдет еще две недели, и она напомнит сама, что совсем недаром носит это имя.

Под палящим зноем, без капли дождя, выцветет, порыжеет некогда роскошный ковер, грызуны будут выходить питаться только ранним утром да в вечерних сумерках, когда спадет жара, остальное время они проводят в прохладных глубоких норах. Даже мелкие птицы - жаворонки, перепелки и другие на день скрываются в сурчиных и сусликовых норах. Раскаленной, безжизненной, пустынной кажется сухая степь в начале и середине лета.

Только тут начинаешь понимать, почему восточная поэзия столь восторженно воспевает весну. В умеренных широтах, в лесной полосе весна не самое лучшее время года - только преддверие, довольно грязное и холодное преддверие к красочному буйству лета, к теплым, пронизанным мягким солнцем долгим безмятежным дням. И уж настоящая необузданность радостных красок наступает осенью. Недаром Пушкин больше всего любил «в багрец и золото одетые леса», недаром в русской поэзии осенние мотивы преобладают над весенними.

Здесь же весна - единственное красочное время года. И не восхищаться им, не воспевать его просто невозможно. Слишком коротко, а значит, слишком дорого сердцу оно.

К немалому удивлению, в двух шагах от настоящих пустынь, в опустыненной степи, где редкие кустики низких ковылков, типчака, змеевки, ароматных полыней отстоят далеко-далеко друг от друга, где полупустынные кустарники - караганы и спиреи запускают свои корни на многометровую глубину, чтобы добраться до влажного слоя грунта, где обширные солончаки блестят на яростном солнце и только биюргуны, солянки да мощный злак чий осмеливаются поселиться в засоленной земле, в самый разгар лета, в июле - августе начинают зеленеть, цвести, плодоносить эти отважные растения. Отважные. Постоишь минутку с непокрытой головою среди дня - и хорошо, если отделаешься обмороком. Солнечный луч словно лазерный, кажется, так и сверлит макушку. А они в этом пекле целыми днями стоят и укрыться им нечем. Но некогда им падать в обморок - надо жить и делать жизнь. Всего месяц - полтора из целого длинного года отпущено им, чтобы и сами пожили всласть, и дали начало новой жизни.

И они не только сами наслаждаются жизнью, не только продолжают свой род в веках, но и кормят бесчисленное множество животных: от мельчайших жучков-червячков, перерабатывающих и отмершие и живые их листья и корни, до грызунов, птиц (что здесь предпочитают питаться не насекомыми, а более богатыми влагой травами), сайгаков и джейранов, большими стадами и маленькими группами кочующих по степным просторам.

Животные тоже не остаются в долгу: переработанная ими органическая масса, так же как и в лесу, поступает на дальнейшую обработку простейшим, грибам, актиномицетам и бактериям, минерализуется и попадает снова в виде готовых питательных солей к столу растений. Это-то накопленное за десять-одиннадцать месяцев богатство питательных смесей и позволяет травам и кустарникам сухих и опустыненных степей справиться со своей миссией по поддержанию и продлению жизни за столь краткий период. Некому здесь позариться, некому посягнуть на эти богатства: дерновина от дерновины каждого злака отстоит достаточно далеко, а дождей, что обычно вымывают минеральные соли, здесь тоже нет. Может быть, потому так и любят свои степи эти растения, может, потому и ни за что не сменят их на более (с нашей точки зрения) подходящие условия.

Может показаться странным утверждение, что сайгаки и джейраны, поедая побеги и так-то бедной растительности, помогают ей жить. Никакого противоречия здесь нет. Вспомните огороженный от копытных участок сухой степи в Аскании Нова и его гибель от того, что растения сами себя задушили отмирающей массой своих собственных листьев и стеблей, и вам станет ясно, что все животные биоценоза необходимы для его успешного существования. Даже саранча. В оптимальных, конечно, количествах.

Кипит, кишит жизнью и сухая и опустыненная степь. Никакие экстремальные условия не в силах противостоять ей. Напротив, жизнь противостоит им, использует любые условия для своего развития и самоутверждения. К жаре, к сухости воздуха и почвы приспособились не только растения, ковыль например. Его листья имеют гладкую нижнюю поверхность, а верхняя испещрена бороздами или желобками. По бокам ребрышек, разделяющих борозды, располагаются устьица, улавливающие влагу, если она есть. Если же ее долго нет, листья сворачиваются по всей длине в трубочку так, что нижняя часть оказывается снаружи и гладкой своей поверхностью отталкивает жар солнечных лучей. А устьица оказываются внутри своеобразной замкнутой камеры, где скапливается влажный воздух. На это время снижается и интенсивность фотосинтеза растения, его роста и развития, чтобы не истощить и без того мизерные запасы влаги. А как только появилась хотя бы росинка, вновь развернется лист во всю свою ширь.

Вот и животньГе, в основном насекомые, также приспособили свои организмы к существованию, жизни и деятельности на раскаленной как сквородка земле. Жуки натянули на себя несколько хитиновых одежек (как туркмены и узбеки - ватные халаты, как казахи - бараньи шубы) в защиту от солнечного жара. Многие насекомые, те, что по роду своей службы обязаны находиться на поверхности, запасаются вроде верблюдов жировыми отложениями, которые, в случае нужды, организм путем метаболизма превращает в необходимую ему воду. Вот и попробуй донять таких хоть яростным зноем, хоть жуткой засухой - ничем их не проймешь!

В кругу специалистов степная растительность, степи вообще получили название «леса вверх ногами». Основанием этому послужил тот факт, что травы степей имеют гораздо большую растительную массу под землей в виде широко раскинутых, разветвившихся и глубоко проникающих корней, чем листьевую под поверхностью почвы. Если в луговых и настоящих степях соотношение поверхностной фито-массы к подземной равно 1:10-15, то в засушливых и сухих степях подземная часть больше надпочвенной в 40-50 раз. В лесах, как мы знаем, наоборот, корневая система меньше надземной в десятки раз.

Но не только растительность, но и поведение животных, особенно крупных млекопитающих, в степях по сравнению с лесом резко различается.

Лесные животные - сплошь индивидуалисты. Наиболее крупная социальная формация (конечно, не считая муравьев и пчел) - волчья семья, которую точнее было бы назвать прайдом, поскольку у волков так же, как у львов, семья, в отличие от большинства семей других крупных млекопитающих и птиц, состоит из разновозрастных детенышей и одного-двух близкородственных к супругам взрослых особей. Даже копытные лесной зоны - индивидуалисты, даром что они иногда собираются в группы, а грызуны разве что способны, как бобры в одном водоеме, сосуществовать, но и только. Живут же они каждый в своей хатке или норе, исповедуя принцип: «мой дом - моя крепость».

Не то в степи. Колонии сусликов и сурков организованы в настоящие сообщества. Достаточно демократичные, с отдельными жилищами, но все же неразрывно связанные общностью защиты своих интересов и взаимопомощью. В какой-то мере эти колонии живут по правилам дореволюционной российской деревни, когда каждый бился с нуждой на свой страх и риск, но беда объединяла всех. И уж совсем крупные коллективы представляют собой стада сайгаков.

Открытые пространства вообще предрасполагают к организации животных в крупные сообщества. Что сайгаки в степях, что бизоны в прериях, что антилопы в саваннах, архары на горных альпийских лугах или рыбы в реках, морях, океанах, - все они сбиваются в стада или стаи. Потому что, в отличие от леса, где каждый может спрятаться за дерево или в густом кустарнике и траве, в открытых взору пространствах степей или вод укрыться единичной особи от опасности практически невозможно. Потому-то и жмутся животные, особенно далеко заметные, крупные, друг к другу. Причем опасность грозит не всегда и не только со стороны хищников. Не менее тревожно себя чувствует одиночное животное и в экстремальных условиях климата и стихийных сил природы.

Копытные, как, впрочем, и большинство других животных, не любят кормиться там, где уже поедена и смята трава, остался запах того, кто прошел раньше по этому месту. Поэтому стада на кормежке разбредаются довольно широко. Однако каждая особь обязательно держит в поле зрения своих ближайших соседей, причем соседи эти, как правило, связаны с •этой особью узами взаимной симпатии, чтобы не сказать - дружбы. Даже в таком искусственном объединении животных, как стадо коров, где, казалось бы, нет места личным привязанностям, существуют такие узы. Разделив стадо на две части, можно увидеть, что какие-то коровы отнесутся безучастно к разъединению - значит, они попали в ту же половину, где находятся их ближайшие подружки, а иные будут во что бы то ни стало стремиться перебежать в другую половину. Что уж говорить о диких животных, которые имеют полную возможность выбирать себе общество по вкусу и склонностям.

В свою очередь эти компании - так называют группу связанных узами симпатии стадных животных - тяготеют к другим соседним компаниям, и эта-то взаимосвязь организует копытных в единое стадо, объединяющее иной раз 1000, а то и больше тех же сайгаков.

И от яростного зноя и от лютой стужи защищает стадо копытных открытых степных пространств. В калмыцких степях «уже в 8-10 часов овцы начинают собираться небольшими кучками, пряча головы в тени соседей. Позднее они образуют круглые скопления по 80-120 животных, головами к центру» (Баскин Л.М. Олени против волков. М., 1976, с. 87. ). Так овцы защищают друг друга от зноя. Как показали специальные измерения, температура внутри таких скоплений на несколько градусов ниже, чем в окружающем воздухе. И наоборот, когда зимою в открытой всем ветрам степи задувает лютый морозный буран, сбившиеся в плотную массу животные согревают друг друга своими телами. Температура внутри такого объединившегося стада гораздо выше, чем снаружи. Постоянно перемещаясь с периферии к центру, отогреваясь там и снова попадая наружу, животные объединенными усилиями сохраняют жизнь каждому члену своего стада.

Как бы ни был тонок снежный покров степи, но и его довольно трудно раскопать, чтобы добраться до корма. Особенно ослабевшим или очень молодым животным. В стаде это проще - уже прорытая более сильным и здоровым товарищем ямка в снегу позволяет с большей легкостью разгрести дальше снег и найти нетронутую траву.

Оказалось, что даже от гнуса - слепней и оводов - защищает животных стадо: в середине его гнус беспокоит копытных гораздо реже, чем снаружи, и тот, кого слишком уж доняли кровососы, всегда может спрятаться, отдохнуть от невыносимо назойливого приставания.

Ну и, конечно же, стадо - отличная защита от нападения хищников. Психология одиночки, который «в поле не воин», заставляющая жертву быстро сдаться на «милость» победителя, сменяется в стаде чувством коллективной безопасности. Бизоны в американских прериях образуют круговую оборону: взрослые и сильные самцы и самки кольцом охватывают молодых и слабых, выставляя в сторону нападающих хищников рога. Попробуй, сунься! Сайгаки наших степей спасаются бегством и - тоже, попробуй, сунься в этот монолит, бешено дробящий копытами землю! Враз затопчут так, что и шкура вдавится в почву. А шкуру свою хищники берегут: новой уже не достанешь. Потому и не суются в стадо, ждут, когда ослабленное болезнью или старостью животное отстанет, выделится из этого монолита.

Но вот что заставляет самок сайгаков и джейранов, как только придет время родить, собираться в одном месте десятками тысяч до тридцати самок на одном гектаре, до сих пор еще не ясно. Предполагают, что такие «родильные дома» существуют в наиболее богатых кормами угодьях, и это так, однако это вовсе не объясняет причин таких многочисленных сборищ только беременных самок, тем более что излишняя плотность животных даже богатые кормами угодья приводит к быстрому оскудению. По-видимому, и здесь существует какая-то специфическая взаимосвязь и взаимопомощь, без которых самки не могут разрешиться от бремени и вырастить детенышей.

Как бы ни была скудна (по сравнению с лесной) растительность, какими бы экстремальными ни были климатические условия, в степях везде и всегда паслись огромные стада копытных. Миллионами насчитывались некогда бизоны в американских прериях, в наших степях сайгаки, джейраны, куланы составляли не меньшие стада. И уже вовсе великое множество грызунов самых различных видов населяло степные просторы. Гармоничное содружество зверей, растений, насекомых, птиц, микроорганизмов и земли на протяжении тысячелетий кормило людей, в том числе и наших предков, самой питательной пищей - мясом диких животш-лх. Потом люди занялись скотоводством, это показалось им более удобным и надежным, чем погоня за дикими стадами, кочующими невесть где на обширных степных просторах, и так или иначе стали сокращать или вовсе уничтожать конкурентов домашнего скота. Но и скотоводы-кочевники не могли нанести степям ни ущерба, ни серьезных повреждений: как только дастбииде оскудевало, люди снимались с места и переходили на нетронутые участки, забрасывая надолго, до тех пор пока не восстановится вытравленная скотом растительность. А после люди овладели еще более надежным средством обезопасить себя от всяческих превратностей судьбы - поголовного падежа или угона скота более сильными или ловкими собратьями - начали сеять зерновые культуры.

И пришел конец степям. Луговые и настоящие степи нынче распаханы до последнего клочка. Несколько сотен гектаров, объявленные заповедными в Казацкой и Стрелецкой степях под Курском, в Ста-робельской степи под Луганском и Хомутовской на Приазовской возвышенности, - вот все, что осталось от тысячекилометровых площадей, да и те вовсе не целинные степи, а находящиеся в стадии восстановления то ли после распашек, то ли после интенсивных выпасов домашнего скота. Даже засушливые степи не миновали такой участи. Заповедник Аскания Нова и еще 350 гектаров (всего-то полтора километра в ширину, да два с лишним в длину) в Казахстане - вот и вся засушливая степь с ее уникальным травостоем. Уникальным и неповторимым.

Зачем ему повторяться? А затем, что не знаем мы еще, какие именно степные травы одарят в будущем человечество новыми сортами зерновых, как одарили они в наши дни людей одной из лучших в мире твердых пшениц.

Да и сухие и опустыненные степи на ладан дышат. Кочующие стада диких копытных, отары и табуны степных кочевников, как уже говорилось, не могли нанести тех глубоких, часто не заживляющихся, ран земле и с